Сарацинские города. Часть 3, глава 47

[guillelme]

ГЛАВА 47

         ПЕЙРЕ МАУРИ – МАЙ-ИЮНЬ 1323 ГОДА.
ТОРГОЗА, ФЛИКС.

На следующую Пятидесятницу, когда я вечером был в Тортозе, на городском мосту я встретил Раймонда Изаура, из Ларната. Мы купили в городе хлеб, вино и сыр, вышли и собрались спать в оливовой роще. Я ему рассказал, как был арестован Гийом Белибаст, и что он уже сожжен. Раймонд Изаура стал очень скорбеть и сказал мне: «А я думал, что смогу еще побыть с ним в добре и радости, я хотел уехать с ним на Сицилию…
Показания Пейре Маури перед Жаком Фурнье, июнь 1324 года

С радостью я видел, как наступает летний сезон. Призыв гор становился все сильнее и сильнее. Это означало не просто потребность в этой бесконечной и неограниченной свободе пастухов под небом, из которой было соткано мое бытие, и которое оживляло все пружины моей жизни, чтобы я мог думать, говорить и ходить. Я чувствовал не просто элементарное облегчение от того, что проведу счастливые месяцы в тишине и безопасности, вне досягаемости солдат и шпионов. Нет, более всего и над всем господствовало непреодолимое желание побыть в одиночестве, где я мог наблюдать за тайнами света и тени, где все во мне было очаровано игрой снега на скалах, резким полумраком и теплом летника, где я спал, запахом трав и молока, чувством счастливой утомленности во всем теле, криками друзей, отдающимися эхом среди скал. Конечно, я знал, что зло существует в горах, как и в низине: волки, медведи и бродячие собаки нападают на овец, орлы уносят ягнят, проливается кровь, камни падают и ранят, снег и туман сбивают с дороги и душат, а злые духи могут так же войти в сердца пастухов в горах, как и постучаться в двери ремесленника в пригороде. Неважно… Я всегда знал, что самые злобные черти, самые опасные демоны подстерегают нас не у горных вершин, а в городах.
Однако, при выходе из города я встретил вовсе не злобного черта, а одного из моих старых друзей, которого давно уже и след простыл. Раймонда Изаура из Ларната. Сицилиец! Я проводил в Тортозе последний вечер. Я собирался распрощаться с товарищами, взять у братьев Эспа все, что они должны были мне из платы. А назавтра, как и в прошлом году, я собирался пойти в Кастельданс, чтобы присоединиться к моему брату Жоану. У нас оставалось еще несколько дней, чтобы остричь и пометить его отару, перед тем, как отправиться на Пятидесятницу на большие летние перегоны, в сторону арагонских гор. На Пасху я уже присоединил несколько своих овец к его отаре. А потом отнес дрожащего ягненка в Касерес, к вящей радости детей. И вот наступал летний сезон, а я был на мосту Тортозы. Он миновал сборщика пошлин, остановился на минуту, осмотрелся. Кто первым из нас двоих узнал другого? Свет был мягким и сверкающим, прохожие толкались, смеялись и кричали на всех языках королевства и других земель. Далеко внизу блестела Эбре, а глухие стены мавританской цитадели словно улавливали все золото заходящего солнца. Этим утомленным вечером было так много света, но передо мной, за сборщиком подати, стояла эта высокая, знакомая мне фигура, при виде которой мое сердце забилось легче и быстрее. Вместе мы подняли руки. Наши лица просветлели. Пейре! Раймонд!
Раймонд Изаура выглядел более возмужалым и исхудавшим, чем обычно, с заострившимися чертами лица, его широкие плечи еще больше раздались под изношенным сюртуком, он весь пропах солью, кожей и морем, а белозубая улыбка резко выделялась на его дубленой коже. За те годы, что я его не видел, он обошел весь свет, от Мурсии до Сицилии. Он отваживался на далекие путешествия, Раймонд. Старший сын знатной семьи из Сабартес. Бывший могильщик в Кастельон де Бурриана, вдыхавший запах далеких странствий. Разумеется, он искал меня. Недавно прибыв из Сицилии, он прошелся по всем окрестным овчарням, чтобы напасть на мой след. Он, Раймонд, не терял времени. Ведь на Пятидесятницу все начнут расходиться кто куда… А он хотел встретить меня. И Гийома Белибаста, которого не нашел в Морелье. Я ничего не сказал. Я пошел в город, на улицы. Мы купили все, что нужно было для долгих вечерних разговоров, приятных и горьких, - хлеб, сыр и вино. Потом мы снова перешли мост через Эбре, провожаемые насупленными взглядами сборщика податей и стражников, и удалились от города. Тортоза. Засыпающая в тепле этого вечера. Тортоза. Сарацинский город самых старых надежд моего изгнания.
Мы зашли в первую же оливковую рощу. Мы выбрали полянку с самой густой травой, и улеглись среди мягких стеблей, под шумящей и голубой, как вода, листвой. Мне было горько рассказывать, но я должен был.

Я попытался сам для себя вслух, а также и для Раймонда Изаура, впервые за долгие месяцы, рассказать о поимке и конце Гийома Белибаста. Восстановить то, что я словно запер в своем молчании. Рассказать так, словно тот, кого мы потеряли, смотрит на нас как бы с высоты. Отныне, когда ничего не осталось от его физического присутствия - ни отзвука, ни запаха, ни дыхания, ни тепла – для меня он был только добрым человеком. Он больше не был моим старым товарищем и сообщником, человеком, которого я любил, которого поддерживал и сопровождал, с которым я все делил, и которого иногда я хотел послать к черту, потому что он приводил меня в отчаяние своим упрямством, жадностью и даже иногда своими проповедями, но который знал, как вселить в меня мужество, и к которому я всегда возвращался. Он больше не был моим старым другом, он был добрым человеком. Он больше не был падшим добрым человеком, жаждущим искупления. Он был добрым человеком. И я рассказывал о страстях и мученичестве доброго человека – на сей день, насколько мне известно, последнего из добрых людей.
Так я рассказал Раймонду о своем последнем путешествии в Дю Палларс. О трагедии в Тирвии. О двойной игре и предательстве Арнота Бэйля-Сикре. О грубости людей из графского гарнизона Кастельбо, о переведении узника в распоряжение инквизитора Каркассона и о его вероятном костре, в чем никто не сомневался, и о котором говорили до самого Акса. Я ни разу не дал понять Раймонду, что Гийом Белибаст был добрым человеком, впавшим в грех, и что то, что он оказался недостойным, так надолго ввергло меня в тоску и страх. Мученичество преобразило грех. Ни разу я сам не сомневался в том, что говорил. Хороший конец доброго христианина, апостола и мученика, преследуемого и преданного смерти за правду, сделал его блаженным перед лицом Отца Небесного. И я говорил о золотой короне, протянутой ему ангелом. Ни разу я не сомневался, и только смотрел полными слез глазами в полные слез глаза Раймонда Изаура из Ларната. Я сказал ему, что Гийом Белибаст, последний из добрых людей, ушел от нас к Господу.
Медленно спускались сумерки, а вокруг нас раздавалось тысячеголосное стрекотание кузнечиков, как если бы нам не было чего остерегаться. Боже, помоги нам! Боже, помоги нам! – сказал Раймонд. Он слушал меня, не прерывая моего зловещего рассказа, но теперь настал его черед говорить. Эти новости разрывали ему сердце. Он сел на корабль, чтобы вернуться в Валенсию, думая, что встретит доброго человека, а потом уедет с ним на Сицилию, чтобы жить в его обществе в радости и мире. Но ни в Морелье, ни в Сан Матео он не нашел ничего, кроме молчания и запертых дверей. Он испугался худшего, и стал искать меня на всех пастбищах и прибежищах пастухов, до этого самого моста в Тортозе. Он еще раз переспросил меня, тот ли самый Арнот Бэйль предал и продал Гийома Балибаста, и воскликнул, что эта семья, больше, чем другие, разорвана между святыми и демонами, и что этот Арнот, которого он знал еще ребенком в Аксе, уже был злобным, как лишай, и расчетливым, как его отец-нотариус. Мерзкий малолетка, думающий только, как бы нажиться на других и извлечь свою выгоду. Ничего общего с его братом, добрым человеком Понсом, и его матерью, славной Себелией. Ничего общего с его братом Бернатом.
Я протянул ему в тени большого оливкового дерева, под которым мы лежали, флягу с вином, из которой он сделал несколько долгих глотков, и спросил его, где он, собственно, встречал Берната Бэйля. Раймонд ответил мне, что тот остался на Сицилии. Хорошее место, эта Сицилия, прекрасная земля. Хозяйства хорошо ухоженные, сеньоры могущественные и справедливые, процветающие города, улицы полны торговцев и менял, сарацины работящие, а крестьяне умелые – по крайней мере, лучше, чем здесь. Раймонд и Бернат искали там добрых людей, ибо еще недавно говорили, что у нашей Церкви там есть епископы и диаконы, но никого не нашли. Наверное, нужно было искать лучше, знать точные места, имена, пароли? В любом случае, Бернат Бэйль не имел никакого желания возвращаться на каталонский берег. Когда Раймонд Изаура оставил его в Палермо, тот хотел завербоваться в хорошо вооруженную армию дона Амфоса, сына короля Хайме Арагонского, племянника короля Федрике, который собирался отправиться из Сицилии со всем валенсийским рыцарством на завоевание Сардинии. Так значит, Бернат Бэйль собирается воевать на стороне инфанта Арагонского и короля Сицилийского?
- Если бы мы были помоложе и не так глупы, ты и я, то и нам следовало так поступить. – Сказал мне Раймонд Изаура, ухмыляясь. – Быть солдатом – это хороший способ зарабатывать на жизнь, не так утомительно, и к тому же, позволяет полностью раствориться в толпе. Никто не вызывает меньше подозрений, чем солдат. Ты можешь убивать, насиловать, потрошить, разбойничать, и никто никогда не обвинит тебя в ереси. В этом мире намного опаснее пытаться жить святой жизнью…

Под конец ночи, когда звезды побледнели, а мы все съели, все выпили и немного поспали, нам еще многое оставалось сказать друг другу. Но мы уже знали, что дабы не потерять еще больше, нам следует держаться друг друга, вместе отправиться в путь. Среди старых друзей и добрых верующих мы продолжим вместе искать дорогу, попытаемся плыть против течения, быть упрямыми, зацепиться за что-нибудь. Возможно, в конце лета мы вместе переплывем море и отправимся на Сицилию. Все вместе. Конечно же, со всеми теми, к кому я питаю привязанность в этом мире, и кого я считаю своей семьей. Я, разумеется, опять все потерял и мало заработал. Нужно будет убедить Жоана продать свою отару. Может быть, на Сицилии возможен новый мир? Я верил в это только наполовину. Я даже не спрашивал Раймонда Изаура, есть ли там, на Сицилии, горы и пастухи. Я просто дал возможность своим мыслям насладиться мечтой о жизни в мире.
Мы расстались на лесной опушке у большой дороги, на опушке, освещенной голубым светом утреннего солнца, когда поднимающийся ветерок уже возвещал новый жаркий день. Лучше было идти, пока солнце не поднялось слишком высоко. Мы, двое друзей, договорились встретиться через два дня, а возможно, и раньше. Раймонд должен был еще податься в Кортье, чтобы увидеться с кумом, которому он доверил кое-то из своего имущества. А я спешил во Фликс, на паром – в единственное место, которого я не мог избежать, а оттуда уже собирался идти прямо в Кастельданс и встретиться там или по дороге с Раймондом. Он сказал мне, смеясь, что жаждет побыстрее поприветствовать Матеву, молодую жену моего брата, которую он в последний раз видел, когда она еще играла в куклы. Он сказал также, что собирается сам убедить Жоана не терять времени, все продать и отправиться с нами осенью на Сицилию. Разумеется, прежде мы расстанемся на летний сезон. Мы с Жоаном поднимемся вместе с отарами дорогами в горы Арагона; Раймонд Изаура присоединится к Раймонде и Бланше на сезонных работах, куда они обычно нанимаются. Я рассказал ему, где и как их найти. Прямо сейчас, на жатве в низине, в Ульдеконе, куда я их отвел. Чуть позже – на жатве в более высоких землях, на холмах Бенифакса. Раймонд воскликнул, что будет очень рад работать на жатве с добрыми верующими женщинами, да еще говорящими на его языке – а я, сказал я ему, тоже с облегчением буду думать о том, что Раймонда с сестрой не остались одни с детьми среди случайных сезонных рабочих, и что рядом с ними будет мужчина и друг, способный их защитить.
Мы долго жали друг другу руки. Потом он пошел делать свой крюк в Кортье. А я прямиком отправился во Фликс. Наши проекты на ближайшее будущее были для меня как бальзам на сердце. А вот проекты на более отдаленное будущее оставляли меня в неопределенности и виделись как бы в тумане – они были соблазнительны, но мне трудно было вообразить их по-настоящему. Поедем ли мы когда-нибудь вместе на Сицилию? Может быть, мне нужно было просто свыкнуться с этой идеей. Представить жизнь без страха, но и без каких-либо корней. Чтобы решиться на самом деле, мне нужно было убедиться в том, что на Сицилии мы точно встретим добрых людей. Что в этих землях Жоан, я, но также и Раймонда не утратим всякую надежду, которая у нас осталась – на добрых людей, которые просто хорошо спрятались – к примеру, племянников, упоминаемых некогда добрым человеком Раймондом, или неких таинственных спутников, о которых говорили исчезнувшие верующие. Несмотря на очевидное, мы постоянно ждали, мы были настороже, и именно из-за этого мы еще совсем не исчезли: рано или поздно, мы вновь могли установить с ними контакт. Только связь с добрыми людьми могла толкнуть нас решиться и пытаться дальше защищать наши жизни. Без них мир превращался в равнодушную и враждебную пустыню, где все, что мы строим, построено на песке.

Движимый этими мыслями, и с сердцем, легким от встречи с другом, я поднимался вдоль Эбре по направлению к Фликсу, следуя старыми дорогами, этими вечными дорогами, которыми уже двигались на летние пастбища первые отары. Все они обязательно проходили Фликс. После моста у Тортозы, люди и животные могли пересечь реку только на пароме Фликса. Но сейчас до самого Кастельданса я один буду свободен в своих передвижениях, пастух без овец. Взмахом руки я приветствовал товарищей, которых встречал в пути. Издалека я им приветственно кричал. На пароме я, как и другие, был зажат между свежевыстриженными боками, на которых блестели новые отметины, я ласкал их рукой, утешал словами - паром качался. Я приветствовал перевозчика, которого я знал, и который знал меня. Это опять был сарацин. У меня защемило сердце, когда я вспомнил, как в последний раз здесь проезжал Гийом Белибаст, на той же лодке, два года назад: отсюда вчетвером мы отправились в Дю Палларс. И тут перед моими глазами на несколько секунд всплыл проклятый образ Арнота Сикре.
Я снова вдохнул затхлый запах пота и жира, которым был пропитан образ моего сарацинского города. Фликс. В ярком свете послеполуденного солнца он весь искрился, даже больно было смотреть, поднимался и изгибался, чтобы принять тяжелую лодку, скользящую по реке. Мы причалили, и овцы первыми выскочили на набережную. Я следовал за ними медленным шагом. Двигался вместе с пастухами в толпе народа. Снова, еще раз, я пересек Эбре на проме Фликса.
В последний раз я мог сделать это. Тем же вечером, когда стемнело, в дом моего кума Понса Ортола, где мы уже сели ужинать с его семьей, явился байли Фликса, чтобы арестовать меня. С ним были еще две мрачных личности и четверо вооруженных людей. Поднялся переполох, и когда мне связывали руки, а я приказывал себе не сопротивляться, меня вдруг пронзила отвратительная и абсурдная мысль, что меня предал Раймонд Изаура. Потом, за спиной бальи, я увидел лицо Арнота Сикре. Я сразу же узнал его. Слегка отяжелевшее, с холодным и бегающим взглядом, выпяченной челюстью и удовлетворенной складкой в углу губ. Еще недавно я и мои близкие принимали его под этой самой крышей как друга. Мысленно я попросил извинения у Раймонда Изаура за свои подозрения – и сплюнул в сторону недостойного сына доброй Себелии. Значит, это и есть моя судьба?
Вся надежда для меня рухнула здесь.