Истина где-то там...

19

Август 1243 года

            Запечатанное письмо в ее руках было тяжелым. Ее ноги словно приклеилиись к порогу. Посланец только что ушел. Ее пальцы ощупывали печать – печать брата Феррера,  инквизитора еретических извращений, того самого, злоупотребления которого вызвали бунты в Нарбонне.

            Дверь осталась открытой. Она видела, как Элис и Эрмессент приближаются, болтая, неся в руках шерсть, которую они собирались прясть, чтобы сделать покрывала и пеленки для новорожденного. Беременность Эрмессент уже подходила к концу, уже завершался восьмой месяц. Несмотря на страхи Айменгарт, ее юная золовка, поддерживаемая женщинами, которые разделяли ее жизнь, переносила беременность неплохо. Конечно, она целый день чувствовала себя очень усталой, а знойное лето делало ее ношу еще тяжелее. И в самом деле, ее живот был огромных размеров. Женщины в деревне говорили, что никогда не видали такого раздувшегося чрева у такой худенькой будущей матери. Поэтому предстоящие роды беспокоили Айменгарт. Она ничего не говорила Эрмессент, чтобы не пугать молодую женщину. Однако она не могла не спрашивать себя о том, не слишком ли слаба и хрупка Эрмессент для того, чтобы привести на свет наследника Мазероллей, по всей видимости, такого же крупного, как и его предки. По ее просьбе Гайларда регулярно обследовала будущую мать. И та обязала Айменгарт сделать все возможное, чтобы роды наступили до того, как закончится девятый месяц беременности. Потому что, полагала мудрая женщина, ребенок слишком большой и рискует не пройти…

            Инстинктивно Айменгарт спрятала письмо в складках своего блиота. Но острые глаза Элис заметили этот быстрый жест – слабость возраста вовсе не повлияла на живость ее духа.

            - Айменгарт, - начала она почти шутя. Однако приблизившись, увидела побледневшее лицо невестки. - Покажи мне, что ты там прячешь.

            - Тогда пойдем в дом и закроем дверь. Лучше, чтобы вся деревня не была в курсе!

            Перед тем, как поговорить о письме, Аймнгарт настояла на том, чтобы золовка уселась поудобнее и выпила чашу воды. Снаружи было слишком жарко, и даже внутри каменных стен воздух был тяжелым. А опасность шока могла стать фатальной как для Эрмессент, так и для будущего ребенка.

            - Ну, вот что я от вас прятала: это письмо с печатью брата Феррера,  инквизитора Тулузской епархии, который принял эстафету от своих собратьев, убитых в Авиньонет.

            - Письмо? – переспросила Эрмессент. – Что там может быть и кого оно касается?

            - Разумеется, там находится вызов в суд. – ответила Элис, тоже медленно садясь на лавку. Ее дыхание, и так затрудненное, стало свистящим. Хотя она никогда не жаловалась, движения давались ей уже с трудом.

            Печать брата Феррера сломалась с глухим треском. Айменгарт пробежала глазами строки. Ее руки не дрожали, когда она передавала письмо золовке, которая тоже умела читать.

            - К сожалению, оно касается нас всех, и ни почтенный возраст Элис, ни твоя беременность не могут ничего здесь изменить.

            Эрмессент внезапно обхватила руками свое огромное чрево. Ее лицо исказила гримаса боли. Она протянула руки, чтобы взять письмо, но они задрожали, и она опустила их еще до того, как пальцы коснулись пергамента.

            - Прочитай мне, я не в силах!

            «Мы, брат Феррер, милостью Божьей инквизитор Тулузы, вызываем Элис, вдову Арнота де Мазероля, Айменгарт, супругу Пейре де Мазероля, и Эрмессент, супругу Арнота де Мазероля, свидетельствовать в суде в следующую субботу в Лиму перед нами лично, чтобы ответить на некоторые вопросы касательно католической веры, о которых мы желаем знать истину, а также на другие вопросы, если понадобится…»

            - Нет, только не я! Я не вынесу этого, мне слишком страшно, - разрыдалась Эрмессент. – И Лиму слишком далеко – как мы сможем туда добраться? А как мой ребенок? Он ведь может появиться на свет со дня на день!

            - Да, отныне, дочь моя, нам следует отравляться в путь, чтобы предстать перед инквизиторами, - иронически ответила Элис, - поскольку после убийства в Авиньонет они больше не осмеливаются приезжать на место, чтобы допрашивать обвиняемых, они слишком нас боятся. Они останавливаются только в тех местах, в которых уверены… Мы сядем на лошадей, чтобы проделать этот путь, путешествие займет дня два, поскольку ни я, ни Эрмессент не сможем ехать быстро.

            - Мой отец владеет еще одним домом в Лиму, - добавила Айменгарт, - и мы там остановимся. Я хорошо знаю как город, так и дорогу туда.

            Эрмессент всё рыдала. Ее плач перешел в крики. Она упала на землю, вцепилась в ноги свекрови:

            - Обещай мне, что когда мы туда придем, все трое, обещай мне, что они нас не осудят… Что они не посадят нас в тюрьму. Скажи мне, Элис, я тебя умоляю, скажи мне, что мы все вернемся, что мне не доведется рожать ребенка в тюрьме Инквизиции!

            - Не переживай так, это плохо в твоем состоянии. Конечно же, ты вернешься. Самое худшее, что ты можешь получить, так это ношение крестов.

            Без сомнения, Эрмессент не посадят в тюрьму. Но в отличие от золовки, от Айменгарт не ускользнуло то, что Элис не говорит о своей собственной судьбе. Потому что правда, которую она не осмеливалась открыть Эрмессент, состояла в том, что рецидивистов, то есть «вновь впавших в ересь», после того, как они уже отреклись перед трибуналом Инквизиции, в лучшем случае ждет вечное заточение, а в худшем – смерть на костре.

            На следующий день, во вторник, Элис послала крестьян из Гайя в Фанжу. Они должны были отравиться в дорогу самое позднее за два дня, чтобы прибыть в означенную в письме субботу. Но даже на лошади дорога была трудной для нее и Эрмессент, и они должны были часто останавливаться. Фанжу находилось почти на полдороге между Гайя и Лиму. Элис рассчитывала провести там первую ночь. Будучи родом из этого города, она сохраняла с ним многочисленные связи, и ее посланец должен был возвестить о прибытии трех дам де Мазероль.

            Арнота не было в течение нескольких дней. Никто не знал, где прячется его брат Пейре со времени окончания восстания графа Раймонда. Пейре Лауренк все время жил в Монсегюре. Все мужчины из их окружения были далеко, и крестьянин, посланный в Фанжу, должен был сразу же вернуться, чтобы затем сопровождать их до самого Лиму. Но в среду вечером он не появлялся еще в доме Мазеролей, и никто его не видел. А между тем время поджимало. Если они вовремя не предстанут перед трибуналом Инквизиции, то будут осуждены заочно и отлучены.

            На заре в четверг Элис, не обращая внимания на плач и тревогу Эрмессент, дала приказ к отбытию. Она прекрасно знала дорогу, которая вела в ее родной город, и была уверена в том, что они и сами смогут найти дом, который отворит им двери на ночь.

            Айменгарт следовала указаниям свекрови, не переча ей. Единственная из трех дам де Мазероль, она находилась в полном расцвете сил. Она подготовила лошадей с первыми лучами солнца, возвещавшими, что день будет очень жарким. Она помогла Элис оседлать лошадь. Лицо старой дамы исказилось от боли. В течение нескольких секунд, скорчившись на спине лошади, она стискивала зубы, но потом собралась с силами, взяла в руки поводья и изо всех сил пришпорила коня. Несмотря на пожилой возраст и упадок сил, в этот момент она ужасно напоминала своего сына Пейре, до такой степени гордого, что он никогда не выказывал ни малейшей слабости и никогда не признавал себя побежденным…

            Затем Айменгарт, которая двигалась, словно ведомая чужой волей, нашла Эрмессент в доме и почти насильно заставила ее тоже сесть на лошадь.

            Дамы не поехали по большой дороге, которая вела прямо к воротам укреплений. Они предпочли держаться в тени от любопытных взглядов и вопросов, которые в любом случае возникнут при виде трех женщин, которые едут куда-то без всякого сопровождения мужчин. К тому же Элис снова должна была нашить желтые кресты на свою одежду. Если можно было бы иметь хоть малейшую надежду на то, что инквизитор окажет к ней милосердие, прежде всего следовало убедить его в том, что она соблюдает условия своего отречения и приговора Гийома Арнода…

            Когда они покинули укрепления, Айменгарт инстинктивно поехала во главе их маленького отряда, в то время, как Элис указывала дорогу и определяла, где остановиться. И они останавливались часто. Еще до того, как солнце достигло зенита, оно уже безжалостно палило, а это обязывало их ехать медленно. Они отдыхали больше, чем раз в час. На каждой остановке Эрмессент слезала с лошади и делала несколько шагов, чтобы заставить кровь циркулировать в опухших ногах, а потом, затаив дыхание, легонько присаживалась, чтобы опереть тяжелое чрево о бедра. Элис не слезала с лошади, для нее было слишком больно двигаться. Она только искала место в тени и опиралась о дерево, чтобы облегчить боль в суставах. Айменгарт заботилась о лошадях и обеих женщинах, не говоря ни слова. Она ни о чем не думала. Ее голова была пустой еще со времени окончательного отъезда, возможно, со времени утраты ее мужа, со времени ужасного убийства инквизиторов, с того времени, как она участвовала в этом желании убийства и мести, и, что еще хуже, что она чувствовала внутри себя, с того времени, как ее мать унесли в молчаливую тьму воды Туйре. С того времени какая-то апатия овладела ее сердцем, а ее дух не желал выходить.

            Однако когда перед ее взором показались высоты Фанжу, ее вроде бы потерявшее чувствительность сердце внезапно раскрылось. Этот изящный холм под лазурным небом надежды зазвучал в ее ушах хором заботливой любви ее отца, беззаботной легкостью ее юных лет, красивыми кудрями юной рыжеволосой девы, которыми трепал ветер, а та шептала сладостные и непристойные тайны о непокорном рыцаре. Она словно слышала ликующую песнь о том, как первый раз она встретилась взглядом с этими черными глазами, чтобы навсегда потерять в них свою душу, в тот весенний день уже тринадцать лет назад, в тот весенний день, когда она, еще не осознавая того, отдала все свое естество, свое тело, сердце и дух Пейре, и навсегда…

            Подчиняясь порыву, она хлестнула лошадь и поскакала рысью, оставив позади Элис и Эрмессент, пока свекровь криками не вернула ее к реальности.

            Жара уже достигла апогея, когда они прибыли в деревню. Дома и улицы словно спали и казались покинутыми. Айменгарт не знала, куда именно двигаться и где они остановятся, но направлялась к вершине холма и деревни, в то место, где некогда обитала дама Кавайерс и где был заключен ее брак. Однако она знала, что Кавайерс, совладелица Фанжу, много лет назад оставила деревню и уже умерла. Сразу же после последнего визита Айменгарт в ее дом она приняла монашеские обеты у доминиканок в Пруйле, в этом монастыре, основанном святым Домиником незадолго до начала крестового похода против Лангедока с целью «обратить» еретических женщин в католическую веру. Именно за стенами этого монастыря, у подножия величественного холма Фанжу, дама де Кавайерс закончила свои дни.

            Думала ли и Элис перед тем, как уезжать, о прекрасных временах своего детства, когда край был свободен, и ничто не стояло на пути ни у Добрых Христиан, ни у их верующих?

            - В Монреале, недалеко отсюда, когда я только вышла замуж и мне еще не было двадцати лет – задолго до того, как с Севера прибыли крестоносцы – я часто бывала в домах Добрых Христиан, которые в те времена были очень многочисленны, и слушала проповеди с моим покойным мужем Арнотом и его братьями, Райнесом и Пейре.

            Ее взгляд был устремлен вдаль. Айменгарт и Эрмессент слушали, не зная даже, действительно ли для них предназначены объяснения Элис.

            - Одна из моих подруг, которых у меня было предостаточно, выросла в Монсегюре, живя там со своими родителями. Оба они были монахами нашей веры. Ее звали Ратавия. В ту эпоху – в те прекрасные годы, которые вы, дочери мои, никогда не имели возможности узнать – она была супругой сеньора д’Алень по имени Маури. Я увиделась с семьей д’Алень намного позже, особенно когда навещала свою сестру, тоже монахиню, которая жила в их деревне незадолго до начала королевского крестового похода, за несколько лет до того, как ты переехала к нам, Айменгарт. Сын этой пары, которого тоже звали Маури, женился на Гильельме из семьи Фест из Фанжу. Эта семья тоже была очень благочестивой – ее мать Эксклармонда, если мне не изменяет память, сделалась Доброй Женщиной. А юный Маури, как и наш Пейре, сражался вместе с юным Тренкавелем в его восстании, он тоже стал рыцарем-фаидитом. В любом случае, мне кажется, что эта Гильельма де Фест всегда жила в Фанжу, и учитывая то, что ее семья является одной из наиболее верных нашей Церкви, мы можем попросить ее приютить нас на эту ночь. И возможно, нам удастся встретить мужчину, которому можно довериться, чтобы он сопровождал нас до самого Лиму.

            - Смотри! – внезапно вскричала Айменгарт, - кто-то подошел к бывшему дому дамы Кавайерс. Этот человек нетерпеливо вертит головой во все стороны, словно ждет кого-то, кто должен прибыть сюда.

            По-видимому, этот человек делал им знаки рукой, как будто узнал их.

            - Это Понс, - первая приметила Элис, несмотря на свое слабое зрение, - человек, которого я послала сюда. Он должен был вернуться в Гайя, чтобы сопровождать нас.

            - Почему ты ждешь нас здесь, разве мы не уговорились о месте, где ты должен был нас встречать? – обратилась Элис к крестьянину, обеспокоенная сложившейся ситуацией.

            - Не будем говорить здесь, на улице, тут повсюду прячутся любопытные уши, даже за закрытыми дверями… Уйдем отсюда, я приведу вас в место, где можно провести ночь. Ни о чем не беспокойтесь. Вам следует удалиться от Фанжу. Вам придется снова сесть на лошадей и провести еще два или три часа в пути!

            Эрмессент вздохнула, изможденная жарой, тяжело переносимой в ее состоянии. Но она послушно последовала за ним, не выражая явного беспокойства, в отличие от Айменгарт, которая удивилась, что они не остались в Фанжу.

            - Я прежде хочу знать, что происходит, а не слепо следовать за этим человеком, которого я едва знаю, - прошептала она на ухо Элис.

            - С моей точки зрения, мы ничем не рискуем. Я доверяю Понсу. И потом, - добавила она, равнодушно пожимая плечами, - мне кажется, вряд ли что-то может ухудшить наше положение…

            - Надеюсь, ты права.

            Выйдя из опустевшей деревни, где только ящерицы повылезали из своих укрытий, чтобы погреться на солнышке, они вначале двинулись на восток, по дороге, которая вела на Каркассон. У подножия Фанжу Айменгарт увидела монастырь Пруйль, тюрьму для обращенных дам… Эти стены, еще больше, чем церкви, возбуждали в ней какой-то неопределенный страх.

            Первые серые облака показались на горизонте. Вскоре на дам могла обрушиться сильная гроза. Однако после стольких палящих дней без дождя они надеялись хотя бы освежиться.

            Сразу же после Пруйля Понс, который шел подле лошадей, направился к югу, по маленьким дорожкам Разес, без сомнения, параллельным большому тракту, по которому они должны были идти, чтобы попасть в Лиму. Их проводник тщательно обходил всякое жилище, еще более продлевая им дорогу. Айменгарт не могла понять этих предосторожностей. Они казались ей неоправданно чрезмерными. Конечно, их обвиняли в ереси, однако они не были беглецами, и не должны были ни от кого скрываться. Наоборот, направляясь в Лиму, они демонстрировали, что слушаются вызова Инквизиции.

            Шли часы, а они все никак не прибывали к месту назначения. Если исходить из длины проделанного пути, то они уже должны были приближаться к Лиму. И только тот факт, что Элис узнала одну из дорог своей юности, как-то утешал Айменгарт. Действительно, ее свекровь, погрузившись в счастливые воспоминания, блуждала взглядом по лесистым холмам и сухой земле. А Эрмессент, наоборот, все чаще и чаще припадала к крупу лошади с выражением боли на лице. Ее золовка боялась, что вот-вот наступят первые схватки, знаменующие близкие, слишком скорые роды.

            Показалась еще одна деревня, а небо уже было черным от туч. Первые раскаты грома донеслись издалека. На этот раз Понс направился прямо к жилищу.

            - Так значит, мы едем в Алень?

            Голос Элис, наконец-то нарушивший молчание, был почти радостным.

            - Именно, - ответил крестьянин. – Вы будете ночевать в доме Гильельмы, супруги Маури де Алень, о которой ты мне говорила. Но она больше не живет в Фанжу.

            - Тогда как ты встретил ее, и почему столько таинственности? – упрекнула его Элис.

            - Я объясню вам позже, когда прибудем в хорошее место.

            Решительно, этот человек не был слишком болтлив. Было ли ему что скрывать? Айменгарт становилась все более и более недоверчивой. С другой стороны, она не понимала, по какой причине их могли бы заманивать в ловушку. Они уже были в нескольких метрах от домов деревни, когда начали падать первые тяжелые капли, возвещающие сильный ливень.

            И действительно, ее подозрения были оправданы. Внезапно кусты у дороги раздвинулись с треском, и оттуда выскочила черная лошадь, несущая вооруженного до зубов и облаченного с ног до головы в латы рыцаря. Лошадь, галопируя с безумной скоростью, остановилась перед женщинами. Айменгарт осадила своего коня, который опасно встал на дыбы. Она чуть не упала на землю, прямо под копыта, однако всадник, остановившийся прямо перед ней, одним махом сорвал шлем с головы. Показались длинные черные пряди, густая борода обрамляла некогда бритое лицо, и эти черные глаза…

            Железные руки Пейре подхватили ее и поставили на землю.

            Он приказал Понсу отвести двух других женщин как можно быстрее в сухое место, где они могли бы, наконец, отдохнуть, а также не забыть о лошади его жены. Не оставляя Айменгарт ни на секунду, он посадил ее рядом с собой на лошадь и понесся вскачь. Ливень немилосердно обрушился на них. За несколько секунд их одежды промокли до нитки. Вода струилась ручьями по длинным, гладким волосам Айменгарт. Но она больше не чувствовала дождя и не слышала грома. Даже кольчуга, которая прижималась к ее спине, не причиняла ей ни малейшей боли. Рука Пейре держала ее, и жизнь снова начала струиться в ее жилах. Ее сердце словно освободилось от тяжелых оков. Кровь и отчаяние, которые связывали ее, вдруг унеслись куда-то…

            Когда они оказались вне видимости возможных прохожих, Пейре остановил лошадь. Дождь утих, солнце вновь посылало лучи, пронизывающие радугу. Теперь очень бережно Пейре помог жене спешиться. Ее ноги еще не успели коснуться земли, как их губы встретились. Пейре освободился от своих доспехов, бросил оружие на землю. Руки Айменгарт тут же проникли под его рубашку, которая полностью намокла и облепила его тело. Она хотела чувствовать тепло его кожи, она хотела касаться, вдыхать, пить, слить его душу со своей. Она снимала его одежды, одну за другой. Она хотела исследовать все его тело, ощупать каждый сантиметр кожи. Ее рубаха упала на землю, она была нагая перед ним, нагим, тела прижимались друг к другу, такие близкие, слившиеся, переплетенные, скользкие и влажные от дождя. Но расстояние между ними было еще слишком большим, почти болезненным. Губы Пейре впились в ее уста, она потерялась в его жгучих от желания поцелуях, руки Пейре скользили по ее длинным светлым волосам, пропитанным водой, как будто она только что поднялась из розовой купели новобрачной. Они упали на колени, их тела были прижаты друг к другу, языки соприкасались. Пальцы Айменгарт царапали спину мужа, спускались, оставляя матовые следы на его коже, сжимали его ягодицы. Она полностью легла на землю, вытянулась на влажной траве, прижалась к ней. Ее руки все еще охватывали его ягодицы, ее бедра раздвинулись. И он проник в нее, пока она не почувствовала его очень глубоко в своем теле. Ее тело двигалось в ритме дыхания Пейре. Он двигался  очень медленно. Иногда он останавливался на несколько секунд, чтобы устремить свой черный взгляд в глаза жены, голубые, как небо Фанжу. Слезы катились из ее глаз, настолько их слияние было болезненным для нее. Наконец он ускорил ритм. Ее движения стали резкими, раскованными, словно она освободилась. Пейре взял голову жены в руки, прижался к бледным щекам, вцепился в ее волосы. Айменгарт едва не потеряла сознания, когда их тела извивались и вздрагивали. Они вместе закричали, завопили, изливая свое наслаждение, любовь и боль…

            После грозы облака рассеялись, а на их месте, когда настала ночь, появилось звездное небо. Лежа на траве, прижимаясь друг к другу и чувствуя биение сердца другого, Айменгарт и Пейре не спали. Они так жаждали этих нескольких часов, что этой летней ночью у них не было ни единой минуты, чтобы задремать.

            - Как ты мог знать, что я поеду этой дорогой, Пейре, я никак не могу этого понять. – Пальцы Айменгарт рисовали круги, лаская тело мужа, которое стало более крепким со времени ее брачной ночи.

            - Я знал, потому что я был у выхода, когда вы проезжали мимо…- Он улыбнулся, глядя на недоверчивое лицо жены. – Тебе следует знать, что во время восстания графа Тулузского Маури де Алень сделался моим товарищем по оружию. Мы оба стали разыскиваемыми фаидитами, и с тех пор мы прятались вместе. В последние недели мы особенно часто бывали в лесах в округе Алень, а иногда даже проводили несколько ночей в разных домах деревни. Жена Маури, Гильельма де Фест, нам помогала. Она устраивала укрытия и приносила нам провизию. Два дня назад она отправилась в Фанжу, чтобы навестить своих родных. Там она встретила Понса, крестьянина, которого моя мать послала в Фанжу и дала ему приказ обратиться именно к ней, чтобы она нашла вам жилье. Тогда Гильельма привела этого Понса в мое укрытие, и я попросил его провести вас через Алень, но, конечно, с большой осторожностью. Я не мог упустить такой случай… После Авиньонет я никак не мог найти возможности послать тебе весточку, чтобы ты знала, где я, где меня найти и жив ли я еще. Но и теперь ситуация для нас не слишком хороша. Я даже не знаю толком, что с нами будет… Но мне тебя не хватало, моя сладкая Айменгарт… Итак, у Понса не было времени, чтобы вернуться в Гайя, но я попросил его ждать вас у бывшего дома дамы Кавайерс, и все эти повороты, которые вы проделали, были необходимы, чтобы выяснить, не следит ли кто за вами, чтобы обнаружить здесь нас, Маури и меня.

            - Но почему именно дом дамы Кавайерс, мой Пейре?

            Губы Пейре коснулись плеча жены. Он спрятал лицо в выемке ее шеи, не осмеливаясь взглянуть ей в глаза. Затем он заговорил медленно, тихо, взвешивая каждое слово:

            - Еще до того, как я увидел тебя впервые, я уже попросил твоей руки у твоего отца. Узы между Изарном и мной, между деревнями Кейе и Гайя – привалами подпольной Церкви – были необходимыми, чтобы выжил наш клир. К тому же, я знал, что вы разделяете нашу веру. Таким образом, наш союз был уже предопределен. И когда я тебя встретил у дамы Кавайерс в ее доме в Фанжу, то увидел прекрасную молодую девушку. Это была ты – робкая, почти еще ребенок. Я видел твою белую кожу, твои золотые волосы, но я разглядел также и волю, которая скрывается за этой робостью, я хотел разжечь пламя внутри тебя, пламя, которое видел я один: я слыхал, как трубадуры пели о любви… и да, я встретил тебя, сладостную и чистую. Но я даже не знал, я не представлял себе, что ты можешь зажечь мое сердце и забрать его, что ты можешь его сжечь, и вдали от тебя я лишь пепел… Вот почему я ни секунды не сомневался, что ты подойдешь к дому дамы Кавайерс в Фанжу, где всё начиналось…

            Его голос, обычно такой звучный, стих. Айменгарт чувствовала, как слезы текут даже по ее шее. А звезды внезапно как будто спустились к ним.

            На заре Пейре уехал от стен Алень. Айменгарт одна зашла в деревню и без труда нашла дом Гильельмы. На ее сердце было тяжело. Наступит ли еще день, когда она вновь сможет обнять своего Пейре или это был последний раз? На ее сердце было тяжело, хотя звезды, гаснущие при первом свете дня, продолжали освещать ей путь…

            До Лиму было уже не очень далеко, и у трех женщин оставалось достаточно времени, чтобы идти довольно медленно, и чтобы Эрмессент и Элис не страдали слишком сильно от тяжелой дороги. Понс, крестьянин из Гайя, провожал их до самих дверей дома Изарнов. Сейчас в доме жила вдова благородного происхождения, которая предоставила им место, не задавая никаких вопросов.

            Дамы ночевали вместе в одной комнате. Но если Айменгарт, которая раньше спала в этом доме и знала его с детства, сразу же ускользнула в глубокий сон без сновидений, Эрмессент не могла найти себе места. Ребенок постоянно толкал ее в чреве и она все время просыпалась, частые схватки чуть не разрывали ей внутренности, а страх терзал ее душу черными когтями.

            На следующее утро на почти прозрачной коже Эрмессент появились темные пятна. По дороге к трибуналу она постоянно поддерживала живот руками, как если бы этот ребенок мог бы внезапно ее спасти. Когда женщины зашли в залу трибунала, Айменгарт должна была поддерживать золовку. Та так дрожала, что не могла стоять прямо. А в зале царила густая атмосфера страха. На Айменгарт нахланули воспоминания о воскресенье, когда в церкви Лаурака был провозглашен первый приговор Элис.

            Инквизитор, брат Феррер, был не один перед лицом обвиняемых. С ним был его товарищ-доминиканец, два нотариуса, ожидающих, чтобы переводить на местный язык вопросы, задаваемые на латыни, переводить и записывать ответы свидетелей, чтобы Инквизиция могла хранить показания, эти ужасные документы, которые служили для того, чтобы обвинять других. Ведь именно такие документы отряд из Монсегюра уничтожил в Авиньонет. Три священника, родом из Лиму или его окрестностей, помогали трибуналу в качестве свидетелей. И, наконец, дюжина солдат была готова исполнять приказы инквизиторов и защищать их от гнева местного населения.

            Пейре уже много рассказывал Айменгарт о брате Феррере, этом каталонском доминиканце, докторе теологии парижского университета, который вначале поселился в Нарбонне как помощник архиепископа Пьера Амиеля, того самого архиепископа, который сейчас осаждает Монсегюр. Затем он был назначен папским инквизитором и действовал со времени убийства в Авиньонет в Тулузской епархии. Еще со времен беспорядков в Нарбонне он был известен своим чрезмерным рвением и даже многочисленными злоупотреблениями.

            Три дамы де Мазероль были не единственными, кого вызвали давать показания в судебном порядке в эту августовскую субботу. Как минимум еще десять других обвиняемых были здесь и оставались в зале во время допросов.

            Голосом, преисполненным гордыни и неприязни, Феррер вызвал перед собой Айменгарт. Он говорил на латыни и обращался исключительно к своему нотариусу, упрямо игнорируя присутствие обвиняемой. Он даже ни разу не взглянул на молодую женщину, когда она приблизилась к представителям трибунала. Ни разу во время допроса его взгляд не скользнул по ней, словно он мог бы оскверниться, всего лишь посмотрев на нее…

            Вопросы, которые он задавал всем и каждому обвиняемому, были одни и те же. Он желал знать количество их встреч с Добрыми Христианами и Добрыми Христианками, которых он называл еретиками. Он хотел знать, о каком обряде идет речь, и прежде всего он желал, чтобы ему назвали имена всех других верующих, присутствовавших при встрече. Вопросы поизносились монотонным голосом, но они были ужасны. Инквизитор, казалось, был уже информирован о малейших подробностях их религиозной жизни, а количество обвинений казалось чрезвычайным.

            После того, как Айменгарт поклялась говорить правду о своих «преступлениях ереси», то вначале коротко отвечала на вопросы. Она призналась, что в первый раз видела еретиков в Кейе, на мельнице, недалеко от берегов Туйре. После некоторого замешательства она назвала имя Раймонды де Кук и признала вовлечение в ересь своих родителей. Слова Пейре, который умолял ее ничего не отрицать, все еще звучали у нее в голове. Она пыталась вспомнить о первых встречах с Добрыми Христианами в Гайя после своего брака.

            Но брат Феррер хотел знать не только имена еретиков. Он стал настаивать, он хотел знать имена верующих, ему нужны были имена верующих. Айменгарт видела их, лица верующих. Она видела лица, но одно лицо выделялось среди других. Лицо в обрамлении черных, гладких и блестящих волос, еще молодое в то время. И она видела Гайларду сегодня, как та тянет позади себя раненную ногу, с морщинистым и усталым лицом. Ее волосы стали совершенно седыми, но взгляд оставался нежным и спокойным. Нет, она не могла, она не могла произнести ее имя, и она не могла предавать тех, кого она  любила.

            Но инквизитор не отставал. Он слишком многое о ней знал. Она была очень скомпрометирована ересью, супруга известного фаидита из Лаурагес. Вопросы падали и впивались в нее как ранящие до крови стрелы. Она отрицала, пыталась лгать, прибегать к уловкам. Потом она впала в панику, и решившись никого не выдавать, замолчала. Словно упрямый ребенок, она стояла перед трибуналом и отказывалась говорить. Из ее уст не вырвалось больше ни единого слова.

            Брат Феррер не горячился. Он привык к такому поведению. Спокойным голосом он отдал приказ запереть ее на несколько дней в тюрьме – чтобы у нее было достаточно времени поразмышлять и вспомнить многочисленные подробности, которые ускользают из ее памяти. Один из солдат схватил ее, заломил ей руки за спину и связал их. Она видела, как в глубине залы Эрмессент согнулась в рыданиях, а Феррер без всякого перерыва назвал имя следующей обвиняемой: Элис.

            Старая дама еле держалась на ногах. По ее лицу читалось, что она изо всех сил старалась скрыть свои физические страдания от инквизитора, чтобы не выказать ни малейшей слабости. Ее спина была сгорблена, она выглядела очень маленькой, миниатюрной, однако, несмотря на свою хрупкость, держалась с бесстрастным спокойствием и достоинством.

            Элис призналась. Хотя она уже исповедовалась перед Гийомом Арнодом, она призналась в том, что уже после этих свидетельских показаний продолжала встречаться с еретиками. Она признала не всё, а только то, чего не могла отрицать, но, тем не менее, назвала достаточно имен, чтобы инквизитор убедился в ее доброй воле повторного обращения. Айменгарт наблюдала за всем этим, а руки, связанные за спиной, болели. Она была уверена в том, что исповедь ее свекрови тщетна. Она была и остается рецидивисткой в глазах трибунала, а брат Феррер был известен чем угодно, лишь не милосердием.

            Когда Элис закончила давать показания, инквизитор приказал отвести ее к Айменгарт, не сделав при этом никаких пояснений. Он вызвал Эрмессент, которая в глубине залы дрожала, распластавшись на земле. Он вызвал ее, но она никак не отреагировала. По знаку Брата Феррера двое солдат подошли к ней, подняли ее под руки и притащили прямо к нему. Они поставили ее на ноги. Но она тут же вновь упала на колени. Ее огромный живот ударился об пол. Ее остекленевшие от ужаса глаза были неподвижно устремлены на инквизитора, она смотрела на него, словно жертва на палача. Феррер, совершенно не тронутый этой печальной сценой, продолжал действовать согласно процедуре, и потребовал у нее поклясться говорить правду. Едва он закончил свою фразу – и нотариус еще не успел перевести его слова, как Эрмессент подползла по каменному полу к нему и лихорадочно обняла его за ноги:

            - Сжальтесь! – вопила она, - сжальтесь…

            Ее зрачки бессмысленно вращались, по подбородку текла струйка слюны.

            Брат Феррер дернул ногой, словно пытаясь стряхнуть отвратительное насекомое. Его голос стал визгливым:

            - Избавьте меня от этого! В застенок их. Как мне отвратительна вся эта еретическая порода! Через несколько дней в тюрьме они одумаются, изменят свое поведение и будут выказывать хоть немного почтения.

            Тюрьмой была комната в небольшом здании. Было ли оно построено с той целью, чтобы в нем содержались узники Инквизиции, или это был дом, перестроенный в тюрьму по случаю? Они не знали. Айменгарт не припоминала этого здания во времена своего детства.

            Дамы де Мазероль находились в этой зале с дюжиной других обвиняемых. В комнате не было никакой мебели. Там стоял только большой горшок, который служил узникам для того, чтобы они могли облегчиться. Их ужин сводился к куску сухого хлеба и воде.

            Узники жались друг к другу. Им трудно было уснуть, лежа на полу, без одеял, в густой атмосфере страха. Постоянно раздавались вздохи, плач и крики ужаса, сопровождавшие неспокойный сон тех, кто смог впасть в забытье в этой зале.

            Эрмессент вела себя тихо с тех пор, как их привели в это мрачное место. Ее охватила странная апатия. Слезы наконец перестали литься ручьем. Ни одно слово не вырывалось из ее уст, ни одно движение не оживляло ее тело. Как только ее привели в тюрьму, она легла прямо на землю и закрыла глаза. Элис легла возле нее, а Айменгарт расчесала ей совершенно запутавшиеся локоны, вытерла лицо рукавом рубахи, смоченным водой, а затем положила голову Эрмессент себе на живот, чтобы та могла хоть немного поудобнее устроиться. Молодая женщина давала делать им с собой все, что хотят, но не говорила и не открывала глаз.

            Айменгарт внезапно проснулась. Остальные узники спали. Вонь блевотины и экскрементов заполнила комнату, а по полу, по-видимому, сновали крысы. Еще один непонятный звук, словно кто-то скребся, исходил как будто из стены возле нее. Эрмессент больше не лежала рядом с ней… Айменгарт привстала. Ее глаза начали привыкать к окружающей темноте. И вот она увидела свою золовку возле стены. Эрмессент царапала ногтями шершавую поверхность камней. Рукава ее рубахи были красными.

            - Нет, Эрмессент, нет, не делай этого!

            Айменгарт бросилась к золовке, схватила ее обеими руками и прижала к груди. Голова Эрмессент упала ей на плечо, колени ее ослабели.

            Ужасный крик Айменгарт разбудил всех узников. Вместе они сделали ложе из многих одежд и уложили туда Эрмессент. Айменгарт оторвала рукава своей рубахи и забинтовала пальцы золовки. К счастью, раны были не серьезными, и жизнь Эрмессент была вне опасности. Но если ее жизнь была спасена, то этого нельзя было сказать про ее душу и дух…

            Айменгарт осталась бдить возле Эрмессент, гладила ее по голове и успокаивала. Когда, наконец, та заснула, Элис сделала Айменгарт знак следовать за ней в другой угол залы. Прислонившись к стене, Элис сжала невестку в объятьях, ставших столь слабыми. Она взяла своими исхудавшими руками ладони Айменгарт:

            - Айменгарт, дочь моя, я тебя умоляю, не упорствуй перед инквизитором. Я тебя понимаю, о, как я тебя понимаю. У тебя та же природа, что и у нас, Мазеролей, ведь можно сказать, что почти та же кровь течет в твоих жилах – и ты достойна моего Пейре… - Легкая улыбка осветила ее усталые черты. – Но если ты будешь отрицать всё и дальше, Феррер бросит тебя сначала в тесный Мур, в застенок, где ты будешь совсем одна, в кандалах. Но если и эта пытка не вырвет у тебя признание, Айменгарт, ты же знаешь, что нераскаявшихся ждет костер!

            - Я пытаюсь, Элис, я пытаюсь. Пейре меня уже просил. Но у меня не получается. Я вижу лица перед собой, все эти лица. Они словно умоляют меня не предавать их… Я не могу…

            - Айменгарт, ты должна. Ты сильная, самая сильная из нашей семьи, кто еще остался на свободе… Я знаю, на что ты способна, чтобы спасти своих близких, я знаю твою силу и волю с того вечера, в кипарисовом лесу, возле Лаурака… Ты не должна сейчас думать о тех, кого называешь, ты должна думать об Эрмессент и ее ребенке. Наверное, мне не нужно говорить тебе, что моя смерть близка, и конечно, меня не освободят, и, увы, я больше не могу рассчитывать на своего сына Арнота. Ты должна думать об Эрмессент, и поэтому ты сможешь. Она нуждается в твоей силе, и поэтому я хочу, чтобы ты ушла вместе с ней. Сделай это и для меня, потому что это всё, на что я могу надеяться в этой жизни.

            Айменгарт попыталась сглотнуть, чтоб избавиться от этого огромного кома в горле, который мешал ей говорить. Изо всех сил она обняла старую маленькую женщину. И это объятие было ее обещанием…

            Через два  дня брат Феррер вновь вызвал Эрмессент и Айменгарт свидетельствовать перед трибуналом. Элис осталась в тюрьме. Она ожидала своего приговора. Все эти долгие часы, которые Элис и Айменгарт провели в глубине застенков, чувствуя, как от голода сводит живот, они терпеливо успокаивали Эрмессент, вновь и вновь объясняли ей малейшие подробности того, что она должна признать, когда наступит время ближайшего допроса.

            При виде инквизитора напряженное тело Эрмессент опять задрожало, а из горла вырвались рыдания. Тем не менее, она смогла буквально исполнить советы Элис и Айменгарт, и поступила по примеру своей золовки, которая скромно исповедалась в еретических пристрастиях перед братом Феррером и отреклась.

            Их приговор был зачитан спустя пять дней, которые они провели в тюрьме. Утром, прекрасным воскресным летним утром, когда их привели в церковь Лиму, чтобы выслушать сермон, как некогда в Лаураке, каждая из золовок твердо держала руку Элис. И старая дама де Мазероль, достойная вдова сеньора де Гайя, наследница одного из самых известных семейств Фанжу, верных Церкви Божьей с незапамятных времен, стояла, гордо подняв голову. Ее руки не дрожали, а глаза остались сухими, когда Феррер осудил ее, рецидивистку, на вечное заточение. Последний раз она тихонько сжала руки своих невесток, последний раз ее взгляд нежно скользнул по круглому животу Эрмессент, и сбиры Феррера увели ее. Куда – не знали ни она сама, ни ее невестки.

            Эрмессент и Айменгарт, обе осужденные на ношение желтых крестов, тут же отправились дорогой на Гайя. Айменгарт не забыла обещания, которое она дала Элис. Она должна была быстро привести Эрмессент в дом, где ее ребенок, единственный законный наследник Мазеролей, смог бы появиться на свет с помощью умелых рук Гайларды.

            Их лошади исчезли. Солнце уже перевалило за полдень. Эрмессент хотела продолжать искать лошадей, узнавать у обитательницы дома Изарна де Фанжу и ее соседей. Идея совершить всю эту дорогу пешком в таком состоянии ужасала ее. Но Айменгарт настаивала на том, чтобы уходить немедленно. Было практически невозможно совершить весь переход до Гайя в течение дня – даже ей, которая находилась в хорошей физической форме, понадобилось бы восемь часов безостановочной ходьбы, чтобы туда добраться. Но она надеялась на то, что они смогут дойти по крайней мере до Фанжу. А оттуда они смогли бы послать человека к Арноту, чтобы он прислал лошадь хотя бы к своей беременной жене.

            На этот раз они пошли самой прямой дорогой. Им важна была скорость. Хотя небо затянули легкие облачка, жара в эту пору дня была удушающей. Земля под их ногами была сухой. С каждым шагом вокруг них поднимались столбики пыли. Через час пути у них пересохло в горле. Эрмессент становилось все труднее идти под тяжестью своего огромного живота, пот тек с нее ручьями, а дыхание сделалось прерывистым.

            - Остановимся хоть на чуть-чуть, Айменгарт! Мне жарко, очень жарко, мой живот сильно тянет, а ноги так опухли, что мне кажется, будто я не могу их больше поднимать.

            - Нет, Эрмессент, мы должны идти вперед. Пойми, мы обязательно должны добраться до Фанжу до вечера. Затем ты сможешь отдохнуть. Выпей хороший глоток воды и пойдем.

            Айменгарт безжалостно взяла ее за руку и заставила продолжать путь. Она заставляла ее идти быстро, слишком быстро для женщины на девятом месяце беременности. Через час пути они добрались до поворота на Алень, откуда они могли пойти прямо на Фанжу, вместо того, чтобы делать крюк по холмам Разес. И тут стоны Эрмессент превратились в вопли:

            - Айменгарт, остановись, остановись! – Она легла на землю, подложив руки под спину. – Бесполезно упорствовать, Айменгарт, начались схватки. В последние дни они приходили время от времени. Но теперь они постоянные и не прекращаются. Я не дойду до Фанжу, это невозможно.

            - Но ты не можешь родить ребенка здесь, только со мной, без повитухи. Я сама никогда не рожала, и я не знаю, что делать, если что-то произойдет…

            Но она тоже села, отчаявшись, у края дороги и закрыла лицо руками. Нужно было найти решение, обязательно, она ведь дала обещание Элис.

            - Пойдем по дороге на Алень. – Она подняла голову. – Да, это возможно, мы можем добраться до Алень. Деревня приблизительно в часе пути отсюда. Схватки длятся несколько часов перед тем, как родится ребенок. Мы вернемся к Гильельме де Фесте. Она откроет нам двери. Она знает, как нам помочь. В путь, Эрмессент! Мы будем идти медленно, я тебе помогу, я тебя поддержу.

            - Я не знаю, Айменгарт, я сомневаюсь, что я смогу дойти туда … Я попробую идти. В конце концов, рожу я здесь или несколькими метрами дальше, это уже не суть важно…

            Айменгарт обняла золовку за талию, чтобы облегчить ей шаг, и они с трудом двинулись в путь. Но схватки не прекращались. Они становились все болезненнее и все сильнее сотрясали тело Эрмессент. Каждые две или три минуты молодая женщина останавливалась, тяжело дыша, она горбила спину и опиралась на бедра. Айменгарт поддерживала ее сзади, обнимая за плечи. Почти нечеловеческие крики раздавались между холмами, леденя кровь Айменгарт, которая отчаянно пыталась справиться со своей паникой, чувствуя себя бессильной перед этой сценой и видя, как ее золовка корчится в муках, силу которых она даже не могла представить.

            Ни та, ни другая не знали, сколько времени прошло с того момента, как они покинули битый тракт. Они окончательно остановились в маленькой рощице, в укрытии от взоров других путешественников. Айменгарт прекратила понукать золовку продолжать путь. Теперь схватки стали более частыми, и стало невозможно идти в перерыве между ними. А Эрмессент была слишком слабой. Ей следовало хранить силы, чтобы суметь вытолкнуть ребенка. Солнце набросило красное платье на горизонт, что предвещало закат. Лёжа на земле с согнутыми коленями, поддерживаемая золовкой, Эрмессент тужилась. Айменгарт больше не могла различить начало и конец каждой схватки, крики не прекращались ни на секунду. Лицо Эрмессент, обычно бледное, сделалось багровым, глаза, казалось, вылезали из орбит, губы лопались и кровоточили от того, что она кусала их зубами, слипшиеся от пота волосы спутались. Ее рубаха была мокрой от пота, от вод, которые отошли, и на ней выступили первые капли крови. Айменгарт не могла сделать ничего иного, как держать ее, несмотря на судороги, которые начали свожить ее руки, и время от времени обтирать мокрое от пота лицо Эрмессент.

            Вопросы без ответа вертелись в ее голове. Что будет, если Эрмессент не сможет родить этого ребенка? Должна ли она будет идти за помощью – даже рискуя оставить мать умирать одну в лесу, а ее ребенок может в то же время умереть во чреве? И что она будет делать, когда ребенок не сможет сделать первый вдох, если он не будет жизнеспособным? Изо всех сил она припоминала ночной разговор с Элис, слова утешения, припоминала слезы Пейре под звездным небом… чтобы помешать своим рукам дрожать, чтобы помешать катиться слезам отчаяния…

            И произошло чудо. Голова, большая и красивая голова появилась между бедер Эрмессент. Айменгарт мягко уложила золовку на землю, держа эту голову, и с последней схваткой вышел ребенок. И тут же другой крик раздался в лесу, крик, полный надежды. Новорожденный был очень крупным. Его кожа была светлой, как у Эрмессент, а большие глаза очень синими. Прекрасно сформированная голова была полностью покрыта волосами, а, в отличие от других новорожденных, его кожа была гладкой, без малейших складочек. Айменгарт несколько секунд не отрывалась от созерцания красоты своего племянника, она осторожно взяла его на руки и вдохнула его сладкий запах. Она заплакала навзрыд, и не сдерживала слез, а положила мальчика на чрево матери. Но Эрмессент вновь сотрясли схватки, пока не вышла плацента. Айменгарт разрезала пуповину своим ножом. Она завернула ребенка в блиот Эрмессент, а потом сняла с нее рубаху. Тело золовки в последний раз сотрясла судорога. Сразу же после этого молодая мать уснула, повернув лицо к младенцу, лежащему подле нее. Айменгарт очистила ее лицо уже и так грязной рубахой. Она сняла блиот, накрыла Эрмессент собственной рубахой и надела блиот на голое тело. Затем она собрала плаценту рубахой Эрмессент, вырыла небольшую ямку в сухой земле, положила все туда и засыпала землей.

            Мать и ребенок крепко спали, их дыхание было ровным. Этой ночью все стало таким мирным, спокойным… Но Айменгарт не могла спать. Она была слишком возбуждена пережитым... Она взяла ребенка на руки, осторожно, чтобы не потревожить его сон. Укачивая его, она смотрела на звезды, такие сияющие и далекие. Ей казалось, что она видит лицо Элис, далеко, еще дальше, чем звезды, и оно нежно на нее смотрит.

            - Вот твой внук, красивый и достойный… Я сдержала свое обещание.

            На секунду ее сердце что-то кольнуло, легко, как далекий свет звезд.

            На следующее утро Гильельма де Фесте открыла двери двум усталым, грязным и ужасно одетым женщинам. Она приняла их, нашла им новые одежды и приготовила укрепляющие блюда для Эрмессент. Через четыре дня человек, которого она послала в Гайя, вернулся с Арнотом де Мазеролем. Сеньор Гайя не спросил, почему Элис больше нет с ними, а его лицо осталось каменным, когда Эрмессент представила ему наследника, маленького Арнота. Он поблагодарил Гильельму за помощь, посадил жену на лошадь, которую привел для нее, и дал ей на руки ребенка. Айменгарт должна была следовать за ними пешком.

            - Останься еще на минутку, - зашептала ей Гильельма на ухо, когда Айменгарт собиралась уходить. - Я должна с тобой поговорить. – Она подождала, пока Арнот переступит порог и окажется снаружи. – Маури, мой муж, вместе с твоим покинул эти места сразу же после твоего отъезда. Пейре опасался, что ты вынуждена будешь выдать их укрытие инквизитору. Он предпочел удалиться. Маури сказал мне лишь, что они едут в Лаурагес. Я не знаю, куда именно, потому что ради моей и своей безопасности они предпочли не доверять мне никаких подробностей, или же они сами точно не знали, куда следуют. К сожалению, это все, что я могу тебе сказать…

            - Спасибо, Гильельма!

            - И еще одно, Айменгарт: не доверяй своему деверю… Он нехороший человек, я читаю это по его глазам.

            Наступление осени знаменовали первые желтые листья, которые можно было видеть на зеленеющих холмах Лаурагес.

            Дамы Гайя, отмеченные знаками бесчестия, нашитыми на их одежды, почти не выходили из дома.

            Где-то через месяц после их судебного процесса в мирный домик Гайларды Лауренки – где тихо стучал ткацкий станок, а в руках Айменгарт вращалось веретено, - пришел из Тулузы Добрый Христианин. Он явился с новостями: Элис перевели в инквизиторскую тюрьму Тулузы, где она должна была окончить свои дни.