Сарацинские города. Часть 2, глава 34

[guillelme]

ГЛАВА 34

ПЕЙРЕ МАУРИ – ОСЕНЬ 1320 ГОДА.
БЕСЕЙТЕ, МОРЕЛЬЯ, САН МАТЕО.

Бланша сказала тогда, что в то время, когда она жила в Прадес с Раймондой и еретиком, то однажды она неожиданно вошла в комнату, где они ночевали. И там она увидела еретика на коленях на ложе, как если бы он собрался телесно познать Раймонду или уже сделал это. Видя это, она вскричала: A na Malnada! Ты осквернила все, что осталось нам от нашей святой Церкви! Услышав эти слова, еретик и Раймонда поднялись с ложа…
Показания Пейре Маури перед Жаком Фурнье (июнь 1324 года)

На следущее утро я отправился в Морелью, куда прибыл под вечер. Я не собирался там оставаться, но я хотел сказать все, что мне нужно было сказать. Гийом Белибаст, как обычно, принял меня в своей мастерской гребенщика. Первым моим порывом – хотя и не без некоторого колебания – было поцеловать его трижды в лицо, как целуют добрых людей. В конце концов, добрые верующие тоже обмениваются между собой таким поцелуем caretas, поцелуем мира, и я любил этого человека как друга. Однако, я не совершил перед ним melhorier. В фоганье, куда мы поднялись, я почувствовал странный, немного противный запах: пеленок, сушившихся у огня, мазей, букетов сухих трав, тряпок, пожелтевших от срыгнутого молока. Я приветствовал Раймонду, прижимавшую к груди ворох пеленок, среди которых едва можно было разглядеть ребенка. Но я все же увидел, что это красивый мальчик, здоровый и уже сильный, с круглой головкой, покрытой очень черными волосками. Видно было, что он живучий. Немногие из этих младенцев доживают до того возраста, когда учатся ходить. Раймонда встала, поправив движением плеча распахнутое на груди платье. Она похорошела, приобрела еще более приятные формы, ее шея была ослепительна, личико круглым и гладким, а глаза странно блестели. Она подошла ко мне и решительным жестом протянула мне запеленатого ребенка. Я принял его в свои большие ладони. Ноша была тяжелая и теплая. Я поднес ее к своему лицу. Вдохнул его живое дыхание. Потом я прочистил горло и просто сказал, что всю свою жизнь, по крайней мере, пока это будет зависеть от меня, и пока этот ребенок будет жить, я буду защищать его как своего.
И больше мы ничего не говорили о ребенке. Ни она, ни я. Ни Гийом Белибаст. Я все думал о том, что, конечно же, вся Морелья уже побывала здесь, поздравила гребенщика с рождением сына, и, скорее всего, он уже крещен в церкви, и имеет крестную мать и отца. За столом я спросил их, желают ли они еще, чтобы я привел им Бланшу, сестру Раймонды. Оба они сказали, что ожидают этого с нетерпением. Ночью добрый человек, с которым я делил комнату и ложе, вставал молиться каждый час, причем очень демонстративно. Его, казалось, совсем не заботило, разбудит он меня или нет. Он с размаху падал на колени так, что каждый раз трясся пол, простирался так низко, как только мог, протянув руки и касаясь лбом пола. Потом я долго слышал, как он тихо повторяет что-то серьезным голосом. Adoremus Patrem et Filium et Spiritum Sanctum. Это молитва или покаяние? Молится ли он Отцу Небесному – или просто хочет, чтобы я слышал? Когда он очередной раз вернулся в постель, я сказал ему, что все прошлое лето, когда я прошел почти всю страну, я ни разу не слышал о том, что кто-то видел добрых людей. Нигде. Он не отвечал. Тогда я сел рядом с ним и, в немного едком запахе ложа, взял его за плечи и слегка потряс. Под тонкой шероховатой тканью я чувствовал, что его плечи были худыми и жесткими.
- Что мы будем делать, Гийом? Если больше нет добрых людей? Мы все умрем без утешения?
У него не было времени ни передохнуть, ни отвернуться, и в свете калели я увидел, как его лицо напряглось, а лоб нахмурился. Его всего словно охватило очень далекое вдохновение. Он смотрел сквозь меня. Внезапно он показался мне старым и уставшим, без возраста, как если бы я увидел перед собой Мессера Пейре из Акса, когда он бывал утомлен после долгих странствий. Он смотрел куда-то вдаль, и глаза его не мигали. И он заговорил своим хриплым голосом, но мне это уже не мешало.
- Если ты будешь очень надеяться и верить в прощение Божье, Пейре, и всю жизнь совершать melhorier перед добрыми христианами и подтверждать им, что ты всем сердцем, искренне, стремишься на дорогу Добра, тогда в твой последний час, даже если ни одного доброго человека во плоти не будет подле тебя, чтобы отпустить тебе грехи и даровать тебе святое крещение Иисуса Христа, consolament, который спасает душу, духовный добрый человек, то есть ангел, явится перед тобой. И он примет твою душу и увлечет ее в Царствие Отца Небесного, где трон и корона уготованы для нее, и где она встретится с душами всех добрых христиан…
В свете калели я видел, как блестели слезы, которые катились по его щекам и исчезали в черной бороде. Его подбородок немного дрожал. Гийом Белибаст, брат моего друга Берната и падший добрый человек. До самого конца, достигнет он своего покаяния или нет, вернет он себе власть спасать души или нет, вопреки всему и несмотря ни на что, своим неумелым голосом он проповедовал, как апостол в мире, который во зле лежит. А я, я слушал его.

На следущее утро в сером ноябрьском свете я отправился в дорогу за Бланшей. Я пошел прямо на север. Первой моей остановкой было Бесейте; я поел и провел ночь у тети Мерсенды, и коротко обменялся с ней последними новостями. На следущее утро я уже был в Кастельданс, но сестры Раймонды там больше не было. Я нашел дом пустым. Беленгер Сагриан, наш хозяин, объяснил мне, что эта женщина, наша родственница, побоялась оставаться одна, когда здесь столько вооруженных людей и наемников обоих воюющих сеньоров. Когда она поняла, что пастухи не вернутся в этот год на зимовье, она решила поискать затишья и надежного общества, и переселилась в Льейда. Она передала мне, что я могу найти ее у этой старой женщины, нашей землячки, в доме у моста. У вдовы Сервель. Я знал этот адрес. Я уже бывал там раз или два, еще раньше, с Раймондом Изаура.

Бланша Марти, называемая Комдорс, казалось, была счастлива меня видеть. Счастлива думать о том, что она снова увидит свою сестру. Сидя рядом с ней, старая Эсперта Сервель вздыхала: она тоже хотела бы пойти увидеться с Монсеньором, приблизиться к Добру. Сейчас она не могла этого сделать, но в следущий раз, уверяла она, постарается сделать все, чтобы пойти к нему. Сейчас она выживает, как может. Ей же нужно еще кормить дочь Матеву из той малости, что оставил ей бедный муж. Еще она продает понемногу его кузнечные орудия и старается подрабатывать, где только можно. Матева также неустанно пряла и чесала шерсть. Я посмотрел на девочку: ясные глаза, круглые щеки, стройная фигура, черные волосы, стеснительная, красивая улыбка. Она мне показалась не старше маленькой Гильельмы, дочери Раймонды. Тринадцать лет, может быть, четырнадцать. Я сказал, что передам их приветствие Монсеньору Морельи.
В тот же вечер Комдорс и я были уже в Кастельданс, а на следущий вечер – в Бесейте, где тетя Мерсенда Марти приняла нас с распростертыми объятиями. Мы провели у нее ночь, а потом она упросила нас остаться и на следующий день и на следующую ночь. Я был очарован тем, насколько эти женщины подходят друг другу. И даже кузина Жоана была вовлечена в их орбиту притяжения. Она, конечно, бросила несколько ни к чему не обязывающих фраз на тему еретиков, с которыми мы якшаемся, но я увидел в ее взгляде какой-то лукавый отсвет и расслабился. Я на целый день оставил их, старую Мерсенду с двумя зрелыми женщинами, трех женщин без мужчины – двух вдов, мать и дочь, и Комдорс, у которой никогда не было мужа – трех женщин, которые без устали работали каждый день в году, а теперь хотели поговорить. Женщины, преждевременно постаревшие, без видимой красоты, мужественные и крепкие, с тяжелыми и неопределенными формами, но все же это были мои женщины. Весь этот день я рубил дрова в виду приближающейся зимы, бродил по холмам Бесейте, выискивая лучшие дороги, вдыхал серый воздух, общался с мужчинами, которых встречал по дороге, и принес полную сумку грибов. Но только на второй вечер, перед тем, как отправиться в Морелью, мы поговорили по-настоящему. Был поздний вечер, после ужина, когда Жоана ушла спать к себе, и, должен сказать, что все мы, эти женщины и я, выпили немало вина: когда Жоана выходила, ее поступь была не совсем уверенной.
Я смотрел на них обеих, Мерсенду и Бланшу-Комдорс, сидящих бок о бок на лавке напротив меня, по другую сторону очага. Я пребывал в какой-то туманной эйфории усталости, и глядя на них, чувствовал к ним какую-то грубую привязанность, подобную той, которую я ощущал к некоторым своим друзьям-пастухам. В моем сонном взгляде читались снисходительность и нежность к морщинам одной и гримасам другой, к их свободным от повязок подбородкам и всезнающим минам. Но что они могли знать и видеть, живя в такой нищете? И даже без уверенности, что они спасут свою душу. Мерсенда слегка наклонилась к молодой соседке:
- Если у тебя не получится жить в мире с твоей сестрой и Монсеньором, то приходи жить ко мне, будем жить вместе, все трое, с моей дочерью.
Комдорс закивала головой, не выражая ни малейшего удивления. Я сказал себе, что они, наверное, о многом рассказывали друг другу сегодня. И вот моя тетя опять начала конфиденциальным тоном, как если бы их было только двое у очага, указывая на меня подбородком:
- Я никак не могу понять, каким образом Монсеньор так обошелся с моим племянником. Вначале женил его на твоей сестре Раймонде, потом почти сразу же развел их, а затем поднял такую домашнюю трагедию вокруг этого, что Пейре должен был пуститься в путь в разгар зимы! Нехорошо так поступать, особенно Монсеньору. Теперь я не так уж на него и рассчитываю. Знаешь, этот бедный Пейре чуть не умер в снегу, переходя перевал Морельи.
Дойдя до этого пункта, моя тетя начала комментировать то, что я сам рассказал ей прошлой зимой, и мне, конечно же, следовало вмешаться. Но не успел я собраться с мыслями и подобрать слова, как Комдорс встряхнулась, как птичка в луже. Ее глаза засверкали:
- Нужно мне Вам сказать, чтобы Вы знали, отчего они больше не хотели жить со мной, еще тогда, в первый раз, в Прадес.
Теперь она сама нагнулась и полузакрыла глаза, как если бы больше не хотела видеть того, что видела когда-то. Я опасался худшего, и был прав. Голос ее уже шелестел, шептал:
- Это было в то время, когда мы несколько лет жили вместе в Прадес, все трое, моя сестра, Монсеньор и я… Однажды, совсем ненарочно, я внезапно без предупреждения вошла в комнату в доме. Они оба там были. Монсеньор на коленях на ложе, а Раймонда внизу, ну, как это обычно бывает между мужчиной и женщиной. Уж не знаю, закончили ли они свое дело, или только собирались начать. Я закричала на свою сестру: «Ты, сукина дочь! Ты превратила нашу Церковь в бордель!» И они встали с ложа, как были. С того дня, само собой, отношения между нами серьёзно охладели. Вот по какой причине они ушли одни в Тортозу, а я осталась в Прадес. Больше я их не видела, но насчет доброго человека я уже все поняла…
Я встал, немного толкнув лавку.
- Теперь замолчи, Бланша. Все это бабские сплетни!
Она осталась сидеть, сложив руки на коленях и глядя мне теперь прямо в лицо своими круглыми и черными, как у сокола, глазами и крепко сжав губы, словно клюв:
- Не надо мне рассказывать, будто мне все это приснилось. Что я видела, то видела. К тому же, позже Раймонда рассказывала мне, что ее Монсеньор, из-за того, что нарушил с ней обет целомудрия, должен был пройти тяжелое покаяние, чтобы вновь стать добрым христианином и получить повторное утешение из рук святой памяти доброго человека Раймонда.
Тогда уж вмешалась моя старая тетя Мерсенда, воскликнув:
- О! племянник, я теперь все поняла. Неудивительно, что Раймонда и Монсеньор только и думают, как бы опщипать тебя, но не желают, чтобы ты осложнял им жизнь!
Я сел так спокойно, как только мог, хотя мое сердце чуть не выскакивало из груди, но я все пытался слушать голос разума. Я сказал им обеим замолчать. А Бланше я вообще приказал никогда не говорить об этих вещах. Никогда, кому бы то ни было. Я объяснил им, что если даже так и было, то, что она видела, то теперь этого больше нет: Монсеньор совершил покаяние, и если он сможет, то вновь совершит его. А нам всем, верующим, следует преданно хранить нашу веру и иметь надежду. Невозможно же, чтобы Отец Небесный оставил Своих заблудших овец во власти зла. Мы еще увидим доброго человека, придут другие добрые люди, мы спасем наши души и придем к прощению Божьему. И я заверил их, что иначе и быть не может.
Мерсенда заплакала, а Комдорс стала сопротивляться, она хотела ответить. Я ее прервал. Я снова сказал ей, чтобы она молчала. Чтобы она никогда не говорила так, как говорила сейчас, потому что такие слова, в конце концов, могут только разрушить все, что осталось от нашей Церкви. Но я хотел тронуть ее, чтобы она послушалась меня, я хотел убедить ее, чтобы она мне поверила. Я стал говорить ей о добрых людях, которых она знала когда-то, так же, как и я, которые погибли на костре. Я говорил ей о мучениках. Я говорил ей об ее брате, добром человеке Арноте Марти. Я рассказывал ей о вратах Царствия, открытых свету, где сияют короны ангелов. И когда я увидел, что глаза ее заблестели, я сказал ей, что Монсеньор Морельи проходит должное покаяние, и что я пообещал изо всех сил ему помогать, и что все его верующие, мужчины и женщины, должны делать то же самое. Она шмыгнула носом, и сказала, что да.
На следующий день я отвел ее из Бесейте в Морелью, чтобы она присоединилась к своей сестре и Монсеньору.

В Морелье я оставил двух сестер, Раймонду и Бланшу, с двумя детьми, младенцем и юной Гильельмой, и проводил Гийома Белибаста в Сан Матео. Он хотел увидеться с верующими. Я же хотел сделать все, что можно, чтобы помочь ему кормить такую большую семью зимой и собрать кое-какую одежду. Я испытывал большой душевный комфорт, видя старшую сестру в их доме. Я доверял Комдорс. Она быстро взяла дело в свои руки. И к доброму человеку она сразу же стала относиться как к доброму человеку: ела за столом благословленный им хлеб, терпеливо и внимательно слушала его проповеди.
В доме серданьцев, в Сан Матео, я сообщил тете Гильельме, что мой кузен Жоан Марти смешал своих овец с нашими на долинах Пенисколы, и он, кажется, сошелся с моим братом Жоаном Маури – к которому мы все скоро присоединимся. Но она заметила, что характер моего брата становится все более и более мрачным. Я бессильно вздохнул, и сказал, что он хороший двадцатилетний мальчик: только он все время хочет показать, что он другой. На следующее утро мы отправились в овчарни – Монсеньор Морельи, мой дядя Пейре Маури и я. Мы прибыли в полдень, и встретили обеих Жоанов, уминавших сыр с сухими лепешками на воздухе, в большой загородке, хорошо укрытой от морского ветра кипарисовой рощей. Они поднялись, чтобы приветствовать нас, и я отметил, что мой брат старается держаться подальше от доброго человека, и почти сразу же ушел, чтобы приготовить и испечь для нас новую порцию лепешек. Мы уселись, я вытащил флягу, и когда Жоан положил перед нами горячие лепешки, Гийом Белибаст приподнялся на коленях и обвел нас всех взглядом. Мы были среди своих. В кругу добрых верующих. Тогда он взял свежевыпеченный хлеб и долго, вдумчиво благословлял его. Потом разрезал его ножом, предложил каждому из нас по куску.
Мой брат Жоан остановил его жестом:
- Я не хочу твоего благословенного хлеба. У меня есть свой, и я буду есть его.
Гийом вначале растерялся, а затем заговорил с ним своим тихим и теплым голосом, голосом проповедника, и сказал ему, что все добрые верующие должны почитать за честь есть хлеб Слова Божьего. Жоан резко бросил ему в лицо, что он использует свою добрую веру, как фиговый листок. Потом он подчеркнуто отвернулся и ушел есть свой хлеб с сыром один, возле загона для ягнят.
Конечно, поскольку мы были все вместе в загоне для скота, я дал Гийому Белибасту четырех ягнят обоего пола весеннего приплода из своего стада, чтобы он увел их в Морелью, но вначале я передал ему маленький кошель с несколькими барселонскими су. Я вовсе не удивился, когда мой брат Жоан энергично отказался выделить даже самого захудалого ягненка из своей отары для благочестивого пожертвования. И когда Монсеньор удалился вместе с дядей Пейре и кузеном Жоаном по дороге в Сан-Матео, гоня перед собой четверых молодых животных, тогда, наконец, мой брат взорвался:
- У него еще вполне достаточно сил, чтобы самому кормить жену и ребенка, у этого твоего чертова святого Петра.
Я ничего не мог поделать с его отвращением к павшему доброму человеку. Возможно, только неожиданное появление нового доброго христианина сможет утихомирить и смягчить его сердце. В то же время я понимал, что приводило его в такой гнев. Иногда, вечерами, я сам испытывал подобные чувства. Гнев, отчаяние. Что нам еще оставалось?
Через неделю мой кузен Жоан принес мне из Сан Матео новость, что Арнот Бэйль вернулся из дю Паллар, как он и обещал. И что он передает мне привет.