guillelme: (Default)
[personal profile] guillelme
 ГЛАВА 56

 

         ПАМЬЕ – 12 АВГУСТА 1324 ГОДА

 

Когда я eл эmот благословленный хлеб и пил это вино, Пейре Отье взял книгу из бумаги в переплете из красной кожи и, держа ее открытой в руках, сказал мне такие слова: «Сын мой, ты должен стать человеком добрым и честным, и никогда не совершать лжи, но сделаться добрым христианином», и другие слова, которые я уже не помню. Но тут кто-то постучал в двери […] Я не знал того, кто вошел. Тогда еретик сказал мне: «Поднимись, возвращайся и поприветствуй от моего имени мессира Гийома Гилаберта, моего кузена…

Дополнительные показания Гийома Травье из Верден перед Жаком Фурнье (22 апреля 1325 года).

 

На заре, в воскресенье, 12 августа 1324 года, люди Мура собрались в общей зале замка Аламанс. Ни те, кого сожгли живьем или посмертно. Ни осужденные на тесный Мур, сгнившие или еще гниющие в кандалах. Ни даже осужденные на широкий Мур, получившие легкий приговор, избегнувшие застенков и надеявшиеся однажды выйти. Все остальные. Раскаявшиеся и подтвердившие свое признание, получившие отпущение грехов и ждущие, чтобы им объявили приговор. И даже упорствующие, которые еще недостаточно признались, и сопротивление которых рассчитывали сломить. Сегодня их ожидало назидательное и поучительное путешествие. Здесь появились также новые лица, которых еще не видели в общей зале. Стражи по очереди приводили по трое мужчин к источнику во внутреннем дворе, чтобы они помылись в преддверии церемонии. Пейре Маури нечаянно толкнул плечом печального старика и извинился.

Старик так сильно тер свое лицо, что немного покраснела кожа. Подняв к Пейре полуослепшие глаза, он спросил, не может ли Пейре немного поискать у него в голове. Что тогда он, по крайней мере, будет немного лучше себя чувствовать в течение тех нескольких тяжелых часов, которые им всем предстоит пережить. После своего отпущения грехов в январе, он все время спал на гнилой соломе. Это был мелкий дворянин из Сабартес, по имени Бернат д'Уртель, из Бук де Рабат.

- А почему Вы здесь, дядюшка? Я не слышал Вашей исповеди.

Пока умелые пальцы пастуха перебирали седые пряди, а ногти цепляли и вытаскивали копошащихся вшей, старик вздохнул: он был убежден, и подтвердил при свидетелях, что невозможно, чтобы тела воскресли в раю после Страшного Суда в той же плоти – ты видишь эти мои скрюченные пальцы, сынок? А еще – что Бог, в конце концов, спасет и примет души детей, умерших до крещения, чего они ожидают в Чистилище.

- Я поклялся под присягой, что отныне верю в то, что сгнившие в земле кости моего отца вполне будут способны и дальше служить ему. И что Бог никогда не простит детей, умерших до крещения. Разумеется, из-за первородного греха. И я поклялся… А ты, сынок? Я так думаю, что ты не воровал и не убивал…

Пейре улыбнулся.

- Я Маури из Монтайю.

Ему не было нужды говорить больше. К тому же стража их разделила. Еще одну группу из троих мужчин привели к источнику.

 

В течение двух с половиной дней – между четвергом 9-го и субботой 11-го августа – когда инквизиторы советовались со своими советниками и долго обсуждали судьбу каждого кающегося, чтобы, в конце концов, вынести праведный приговор, страшная летняя жара сменилась сильными грозами. Вследствие чего утро воскресенья было более лучезарным, чем в предыдущие дни. Цвета засияли наново, горы словно сбросили покрывало, а травы на равнине сияли. Печальная колонна, которая вышла из крепости Аламанс по направлению к епископству Памье, тем не менее, тащилась с опущенными головами и тяжелыми сердцами. Это была длинная многолюдная колонна. Сорок мужчин и женщин, одни сзади, другие спереди, в сопровождении и окружении солдат, пеших и конных. Во главе скакал Мэтр Марк Ривель вместе с вигюе Аламана.

Оба брата Маури шли бок-о-бок. Двое пастухов. Сегодня их не разделяли. Но потом они это сделают. Произойдет ли это на следующий день? По всей равнине раздавался звон городских колоколен. Когда они перешли реку Крю, то сделали первую остановку на паперти кафедрального собора. В стенах бывшего аббатства Сен-Антонен, на щербатой мостовой, между кирпичными контрафорсами, загнали две отары – мужскую и женскую – в то время, как из-за открытых створок дверей уже раздавались песнопения. Этим утром сам Монсеньор епископ, со всем своим эскортом, в окружении каноников служил мессу. В кафедральный собор битком набились клирики, монахи и блистательные высокопоставленные особы – Монсеньор инквизитор Каркассона сидел в первом ряду, среди аббатов в митрах. Люди Памье не виделись с кающимися – любопытных в укрепление не пускали. Позже они увидят, как осужденные проходят по улицам.

Последних тоже не пустили вглубь церкви. Они долго ждали снаружи, под лучами утреннего солнца, со слабостью в ногах и кружащейся головой, и только слушали, как поют гимны. Месса была не для них. Еще нет. Им сказали, что только вечером им разрешат зайти в городскую церковь. Чтобы они могли униженно простереться там, отметив тем самым свое примирение со святой Церковью, католической и Римской, перед тем, как пуститься в обратный путь по дороге в Аламанс. Когда их отречение и отпущение грехов сделаются публичными, когда будет произнесен их приговор. После торжественного сеанса Сермон господ-инквизиторов.

Но процессия здесь не остановилась. Солнце поднималось все выше и начало припекать. Кающихся повели дальше, составив что-то наподобие кортежа, во славу церкви Памье и святой Инквизиции. Они шли между солдат, позади мулов в белых попонах, где под балдахинами восседали господа инквизиторы и аббаты в митрах, окруженные своими монахами. Светские сеньоры ехали позади. Впереди несли огромное распятие для процессий, в дыме курений. Толпы монашков, школяров и мальчиков из хора, пели Te Deum. Им вторили Братья-проповедники, минориты, августинцы, кармелиты Памье. И вдоль всех улиц стояла толпа. Она безмолвствовала.

Пересекли ров и миновали стены, зайдя в город через ворота Умет. Низкие домики пригородов, заборы из кирпича-сырца, стога сена и кучи навоза, узкие двери, мастерские, глинобитные стены. Потом пошли высокие дома, дома в несколько этажей, с кирпичными фасадами, аркадами и колоннами, деревянными, хорошо обтесанными балками. Иногда были видны отблески света в стеклянных окнах. Лавки и магазинчики с открытыми ставнями. А вот уже и мрачная крепость Кастеллас. Там церковные и светские сеньоры возжелали отдохнуть в прохладных залах епископа и графа, а кающихся вновь загнали в круг солдат, в полумрак внутренних укреплений, где позволили поесть хлеба. Через час процессия отправилась дальше, в том же порядке, в дыме кадильниц и песнопений Te Deum. Она обошла каждую церковь, Богоматери Меркадаль, Богоматери дю Камп, медленно пересекая город по направлению к северо-востоку, через пригороды монастыря Братьев-миноритов. Толпа следовала за ними. Жителей Памье созывали туда, как и кающихся. Местом сбора было выбрано кладбище святого Иоанна, вокруг церкви под тем же названием. За стенами, по другую сторону озера Эстанг, нависшего над городом с высоты мелового утеса, где бил источник, la font de las Rivas.

 

На высотах кладбища вновь стало видно сияние гор. Голубое и прозрачное.

Это было первым, что бросилось в глаза Пейре Мури, и он показал его, сделав жест подбородком, своему брату Жоану. Но Жоан ничего не желал видеть. Ни гор, ни города внизу, города в низине, стиснутого в излучине Арьежа, ни горизонта с холмами, словно присевшими на задние лапы. Отсюда виднелись все колокольни и башни города. Города из красного кирпича, голубеющего от жары, белесого от пыли, золотого, словно спелый плод неведомого дерева. Но вот уже вас поставили спиной к ограде кладбища. Мужчин направо, женщин налево. Солдаты все больше нервничали по мере того, как народ заполнял кладбище. Как столько людей может разместиться между дорожками, между могилами и кипарисами? Вам, кающимся, развязали руки. Следует, чтобы свободные мужчины и женщины выслушивали свой приговор.

Процессия окружила маленькую церковь святого Иоанна. Песнопения, дым кадильниц, большое распятие. Господа инквизиторы сидели в центре, на помосте, специально для этой цели сколоченном плотниками. Монсеньор Жак Фурнье, в епископских одеяниях, в головном уборе из фиолетового шелка и рясе цвета непорочности, с митрой на голове; Брат Жан дю Пра, более высокий и иссушенный, еще более черно-белый, чем обычно. А вокруг них – главные церковные власти, священнического и монашеского чина. Аббаты из Бульбонн и Комбелонга, архидиакон Майорки, каноник архиепископского престола Нарбонны, высшее руководство из Памье, Мирпуа, Сен-Папуль и Карпентрас, приоры, лекторы и самые почитаемые монахи из монастырей Памье, доминиканцы Инквизиции Каркассона и цистерцианцы из свиты Монсеньора Памье. Среди них было трое нотариусов, которые должны были принять и подписать церемониальные акты. Они держались достойно и горделиво, держа в руках протоколы и книги приговоров, защищенных тяжелыми темными переплетами. Два специальных пюпитра были приготовлены для тяжелых протоколов. И в центре – Книга Писаний, раскрытой на евангельской цитате дня.

Пейре Маури, стоя среди тех, кто разделял его судьбу, прижимаясь спиной к ограде кладбища, продолжал ко всему присматриваться. По левую сторону, к югу, если повернуть голову и смотреть сквозь листву кипарисов, можно было различить линию гор. Та сторона, которая ему нравилась, но куда он никогда не сможет бежать. Позади него, внизу – епископский город, низинный и враждебный. Возле него, на расстояние локтя от его левого бока, он чувствовал немое и терзающее его присутствие своего брата Жоана. Чуть дальше, в центре группы женщин, за каской сержанта, он видел склоненный, залитый слезами профиль своей сестры Раймонды. Песнопения утихли, толпа начала слегка шуметь и переговариваться. Это люди Памье, которые пожирали глазами людей Мура. Вот они, созванные Монсеньором, чтобы видеть и слышать позор и поражение еретиков. Возбужденные лица, с широко открытыми ртами, а в некоторых иногда читалась злобная радость. Взгляды, преисполненные экзальтации. И особенно страх. Страх перед еретиками. Перед опасностью. Словно они слышали гул ветра среди деревьев. Словно чувствовали, что их окружают демоны ада. Молчание казалось вечностью. И страх.

Монсеньор епископ вышел на шаг вперед, и очень медленно стал делать рукой жест. Когда Пейре узнал этот жест, он попытался сдавить смешок. Крестное знамение. Вот лоб, вот борода, вот одно ухо… Церемония началась.

Тогда перед трибуной вышли все представители гражданских и светских властей этих земель: аристократы и офицеры графа де Фуа и короля Франции, блистательные и гордые сеньоры, пришедшие поклониться перед двумя инквизиторами. Один из нотариусов называл их, одного за другим. Рыцарей - Понса Арнота де Шатоверден. Владетелей - Сикарда де Бельпеш, Везиана де Рокфор, Берната де Дюрфор. Кастелянов Монреаля, Рокфиксада. Генерального прокурора графа де Фуа. Заместителя вигюе Памье. Семь консулов Памье.

И вот встав плечом к плечу, они сгруппировались перед трибуной, а оба инквизитора рукой указали им на книгу Евангелий. Они были здесь, чтобы принести присягу. Все власти мира сего должны были объединиться, чтобы защитить единство святой Церкви, апостольской и Римской. Вот зазвучал голос нотариуса, Мэтра Гийома Надена. Он говорил на романском языке, и всякий мог его понять:

- Перед вами, преподобный Отец во Христе Монсеньор Жак, благодатью Божьей епископ Памье, и почтенный и набожный Отец во Христе Брат Жан дю Пра, из ордена Проповедников, Мэтр в священной теологии, инквизитор еретических извращений, мы, нижеуказанные, подняв руки над книгой Евангелий, клянемся этими святыми Евангелиями Божьими, что мы придерживаемся и будем придерживаться веры Господа Нашего Иисуса Христа и святой Церкви католической и Римской, и будем защищать ее всеми нашими силами против кого-либо. Что будем преследовать и ловить еретиков, так же, как и их верующих, пособников, защитников и беглецов из-за ереси, если они окажутся в нашей власти. И что мы во всякое время будем обвинять их и выдавать Церкви и вам, господа епископ и инквизитор, так и вашим преемникам…

Сеньоры, офицеры и консулы поклялись, подняв руки. Все власти мира сего признали превосходство власти Инквизиции. Толпа молчала. Вокруг чувствовался страх. Узники дрожали. Пейре Маури внимательно слушал каждое слово.

 

Он слушал дальше все с тем же вниманием, все, что следовало далее. Он хотел знать, хотел понять, имеет ли все это какой-нибудь смысл, и какой именно. Можно ли по-настоящему истолковать все, что здесь произносится и происходит, этот чрезвычайно дотошный и расписанный до мелочей и окончательный церемониал, где поймана в силки его судьба и взвешивается на весах мир, который он знал. Он собрал воедино все свои силы, все прилежание, все мысли. Он слушал, как сам Монсеньор епископ на романском языке произносил торжественный приговор отлучения тем, кто будет противодействовать учреждению Инквизиции и процессу инквизиторов. Потом он слушал, как один из нотариусов зачитывал имена шести людей, которым господа инквизиторы оказали милость, разрешив снять кресты, эти желтые кресты бесчестия, которые они носили пришитые к одеждам на протяжении многих лет: это была небольшая группа, состоящая из троих мужчин и трех женщин, которые уже находились на равном расстоянии от людей Мура, как и от жителей Памье – они упали на колени. Святая Церковь оказала им милость. Инквизиция знала, как произвести впечатление великодушия и благородства. Теперь зачитывали торжественный приговор, согласно которому четырех узников выпускали из широкого Мура. Двое мужчин и две женщины, которые тоже упали на колени и приняли оказанную милость.

Монсеньор улыбался и благословлял. Он говорил своим теплым голосом, который Пейре ненавидел так, как ненавидят предательство. Их приговор заменяли на ношение крестов и обязательные паломничества. Те, кто в течении четырех лет были похоронены в недрах замка Аламанс, скорее всего, закончат свои дни в пыли больших дорог к Богоматери Рокамадур и Богоматери Пюэ, Сен-Жиль и Сен-Максемен, к Сен-Гийому в пустыне и Сен-Марциал в Лиможе. К Сен-Фуа в Конке и Сен-Север в Бордо, и Сен-Поль в Нарбонне и Сен-Винсент в Кастре. И даже к Богоматери Шартрской, Сен-Дени и Сен-Луи во Франции. Пейре слушал, запоминая звучащее в нем каждое название, пытаясь угадать смысл этих странных человеческих перегонов.

Затем Монсеньор одел свою бесстрастную маску. Свою ужасную маску. Брат Жан дю Пра поднялся и встал рядом с ним. Мэтр Марк Ривель дал знак страже. Дрожь пробежала по людям Мура. Солдаты подошли к узникам, сгрудившимся возле ограды кладбища, и отделили от них двадцать человек. Они окружили упорствующих, которые были еще связаны – Гаузию Клерг и Гильельму Арзелье, которые были здесь только для их наставления, а также Берната Клерга и тех, кому не на что было надеяться. К трибуне толкнули тех, кто готов был получить отпущение грехов и наказание. Их поставили на колени. Пейре Маури, его брат Жоан, его сестра Раймонда – настоящие раскаявшиеся верующие, а также лжесвидетели и соблазнители, предатели и взяточники, болтуны и даже содомиты. Чтобы все уяснили, что гидра ереси имеет много голов, но одно тело. Чтобы жители Памье дрожали.

Вам нужно было вновь отречься от всякой ереси. Каждого из вас по крайней мере уже третий раз заставляли это делать, чтобы вас покорить. И каждый раз церемония была все более и более впечатляющей. Сегодня, в воскресенье, во время торжественного Сермон, это – ваше окончательное и последнее отречение. Перед господами инквизиторами, перед представителями духовной и светской власти, и перед собравшимися жителями Памье. Вы хором, в котором смешивались мужские и женские голоса, с выговором Сабартес или низины, повторяли за нотариусом текст. Монсеньор епископ, стоя перед вами, молча, одними губами, следовал каждому слову.

- По нашей доброй воле и полностью осознавая, что мы делаем, мы отрекаемся и отрицаем всякую ересь…

Тогда, еще торжественнее, чем обычно, в дыму кадильниц, оба инквизитора, подняв руку в жесте благословления, вместе, хорошо поставленными голосами, затянули латинский гимн, отпуская вам грехи. И вместе с ними присутствующие здесь клирики, монахи и послушники хором запели покаянный Псалом «Misere, mei Deus”. Потом «Kyrie Eleison”, “Pater Noster” и гимны «Salvos fac servos Tuos”… и «Presta quesumus Domine”. Наиболее благочестивые в толпе тоже, как и вы, упали на колени, подпевая гимнам. Даже среди вас поднялись робкие голоса, повторяющие слова молитв. Это были голоса падших клириков, Арнота де Верньолля, Арнота де Бедельяка.

Ты, Пейре Маури, стоял, стиснув зубы. Ты не знал этих латинских песнопений. И в любом случае, ты бы не пел. От этих церковных песен у тебя только шел мороз по коже, поднимался комок к горлу. Они для этого и написаны. Чтобы отягчать сердца и переполнять их чувством безнадежности. Они угрожали и заставляли плакать. Словно навечно. Ты хотел плакать. Ты стискивал зубы. Твоя сестра Раймонда плакала. Плечи твоего брата Жоана содрогались от спазмов. Ты глянул налево. Гийом Травье, бывший помощник кюре Вердена, откинув голову назад, стоял с закрытыми глазами. Он не пел. Нотариус на трибуне, сморщив лоб, записывал: вам коллективно и окончательно отпустили грехи.

 

From:
Anonymous( )Anonymous This account has disabled anonymous posting.
OpenID( )OpenID You can comment on this post while signed in with an account from many other sites, once you have confirmed your email address. Sign in using OpenID.
User
Account name:
Password:
If you don't have an account you can create one now.
Subject:
HTML doesn't work in the subject.

Message:

 
Notice: This account is set to log the IP addresses of everyone who comments.
Links will be displayed as unclickable URLs to help prevent spam.

Profile

guillelme: (Default)
guillelme

August 2017

S M T W T F S
  12345
67891011 12
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 21st, 2017 10:32 am
Powered by Dreamwidth Studios